Музыкального инструмента у нас не было. Карев огорчился, но, подумав минуту, успокоил то ли нас, то ли себя самого:

- Ну и не надо! - и запел:

Стоит гора высокая, а под горою гай...

Все притихли. Голос у Карева оказался небольшой, но свежий и чистый. Почему-то особенно силен и заметен стал запах молодой зелени, вскопанной земли, вливавшийся в раскрытые настежь окна столовой.

Если человек хорошо поет, можно считать, что у него есть ключ ко всем, сердцам. Вот приехал - и ничего в нем приметного, необычного: и ростом невелик, и не красавец, и так вздорно ссорился с Лирой, и ничем не выделялся среди своих.

И вдруг...

- Еще! Еще! - закричали все, когда Карев кончил.

Он не заставил себя просить и спел "Дывлюсь. я на небо", а когда мы снова закричали: "Еще!" - сказал:

- Нам уже пора, темно.

И вдруг поднялся Искра, а за ним весь первый отряд. Ребята подошли к Степе, он взмахнул рукой, словно заправский дирижер, и мы услышали:

Эта песня про меня и про тебя,

Эта песня про черешенских ребят.

Мы сложили и поем ее с душой,

Перед нами путь далекий и большой.

Скворец - в скворешнике,

Орех - в орешнике,

А мы живем теперь

В своей Черешенке.

Здесь собрались мы на праздничный костер,

Здесь нашли себе мы братьев и сестер,

Для того семью такую я нашел,

Чтобы жить нам было вместе хорошо.

На этот раз припев мы пели уже все вместе - и слова и мелодия запомнились быстро.

Хоть нас вырастят не матери-отцы,

Хоть разъедемся потом во все концы,

Вспоминать родной наш дом я буду рад,

Всюду встретится тебе сестра иль брат.

И снова все подхватили:

Скворец - в скворешнике,

Орех - в орешнике...

Ни завидовать отряду Искры, ни горевать о собственной неизобретательности было нельзя.

* * *

- Глядите, Семен Афанасьевич! - Горошко стоит задрав голову. - Иней!