— Мы, кажется, не совсем поняли друг друга, — вежливо улыбнулся собеседник Филиппа Ивановича.

— А тут, собственно, и нечего понимать, — пожал плечами профессор. — Туманно было до Баха, а когда он доказал, что в процессе спонтанного окисления энергия, необходимая для активизации молекулярного кислорода, доставляется самизу: окисляемым телом, все стало совершенно ясно. А что вы, милостивый государь, между прочим, окончили?

— Э-э-ээ... как вам сказать, — стушевался гость, — в настоящее время я имею честь руководить кафедрой... э-э-э...

— Ах, так вы просто меня разыгрываете, — рассмеялся профессор. — Я понимаю, что руководитель кафедры должен, конечно, знать, насколько важное значение перекисная теория Баха приобрела в развитии наших представлений о химизме дыхания.

Бидите ли, — уже виновато улыбнулся гость, — тот Бах, Иоганн Себастьян Бах, гениальность которо...

— Иоганн да еще Себастьян? — перебил Филипп Иванович. — Я же говорю об академике Алексее Николаевиче Бахе, биохимике!

— А я — о немецком композиторе и органисте, о том самом, которому Одоевский посвятил свою романтическую новеллу.

— Декабрист Одоевский, Александр Иванович Одоевский?

— Нет, нет, не декабрист,— ответил гость, — а его, кстати говоря, однофамилец — Владимир Федорович.

Спустя минуту они оживленно обсуждали судьбу Александра Порфирьевича Бородина. При этом Филипп Иванович старался в доступных выражениях рассказать о сути докторской диссертации Бородина под названием «Об аналогии фосфорной и мышьяковой кислот в химическом и токсикологическом отношении», а коллега Елены Петровны пытался втолковать Филиппу Ивановичу, в чем именно заключается гениальность Бородина как автора оперы «Князь Игорь». К счастью, на этот раз речь шла об одном и том же человеке.