Я бы у Ваньчика остался чаю попить, только мне на завтра еще геометрия оставалась. Я и пошел домой.

В прихожей говорю:

— Привет!

Папа из комнаты выскочил.

— Фу ты, — говорит, — напугал. Орешь как на пожаре.

А у меня в голове паяльная лампа гудит, я и не слышу.

Захожу в комнату — рядом с папой Юра сидит, а на столе какие-то блестящие книжки рассыпаны, штук десять, наверное. Юра на меня посмотрел, как будто виделись только что.

— Дмитрий Алексеевич, вы вот это еще не смотрели.

Вытягивает одну блестящую книжку и папе дает.

Ну и ладно, думаю. Пошел геометрию делать. Только писать кончил — Юра входит. Прямо я от этой лампы оглох — шагов не слышал.

— Ну, что сердитый?

Сзади ко мне подошел и легонько в спину толкает.

— Мы с Дмитрием Алексеевичем просто перепугались, когда ты заорал.

— Да ну, — говорю, — эти лампы паяльные… А ты как? Это у тебя что за книжки были?

Он портфель открыл и достает одну. А это, оказывается, заграничная аппаратура, магнитофоны, что ли. Картинки яркие, блестящие. Я думал — Юра книжку мне оставит, ребятам показать.

— Что ты, Витя, это вернуть надо. У тебя книги посмотреть можно?

Я ему рукой махнул, чтобы брал, что хочет, а сам историю читаю: мне еще устные оставались. Папа минут через двадцать вошел. Юра встал, какую-то книжку на место поставил.

— Да брось ты, Юра, вскакивать, — говорит папа и сам на чурбак садится. — Я, знаешь, думаю, не сложновато ли это для тебя. Сам ведь говоришь — начинающий, а это все аппаратура высококлассная.

— Что вы, я разберусь.

И опять свои блестящие книжки вытащил. Вытащил и молчит, как будто вспоминает что-то. Папа его толкнул легонько:

— Чего застыл?

Юра себя блестящей корочкой по ладони похлопал, помолчал еще и говорит:

— Да есть еще одно дело, прямо неудобно мне говорить.