Папа засмеялся.

— У меня, Юра, теперь и без капсюлей голова другой раз разламывается. Системы на руках сложнейшие, отказы самые неожиданные. Вот и вертись.

Он к Холстову повернулся:

— Вы-то, конечно, представляете себе.

Холстов на стуле поерзал.

— Не знаю, чего Юрка тут про меня наговорил, а я ведь в это ателье только пришел. Ну буквально две недели работаю, понимаете? И надо вот вертушка попалась! Как пластинку до середины проиграет — стоп, звука нет. А все смотрят: как, мол, новенький выкрутится? У меня и схема тут…

— Не надо схему, — папа так внимательно на Холстова посмотрел, — там в звукоснимателе проводок сломан. Изоляция цела, а внутри он сломан. Как до середины диска дойдет, тут и песне конец. Еще что?

И чего это Юра его классным мастером назвал? Как про свой проводок узнал, так и ушел. Ничего больше не спрашивал.

Мы втроем в комнате остались. Юра опять свои блестящие бумаги из портфеля достает. Папа говорит:

— Намек понял. А ты сделай милость, у архаровца пока физику посмотри.

Минут через двадцать папа в комнату заходит.

— Ну и как оно?

— Нормально, — говорим, — чего же тут?

А он Юрину блестящую книжку раскрывает.

— Я, если хочешь, могу все подробно объяснить. А в двух словах так: это, Юра, аппаратура экстра-класса и лучше этого центра я ничего сегодня представить не могу. Даже худшая аппаратура пластинки не портит, а уж про это и говорить нечего. Ты говоришь, из твоих знакомых кто-то купил это?

— Да вроде бы, Дмитрий Алексеевич.

— А ты знаешь, сколько это стоит?

— Не я же покупаю.

— Ну да, конечно, не ты. Только кто они, знакомые твои? Откуда столько денег?

Я у Юры за спиной был. Он на меня оглянулся, покашлял.

— Так ведь, Дмитрий Алексеевич, люди-то по-разному живут. Одни — богатые, другие — бедные.