Отец Лени, чутко относившийся к желаниям сына и, думается, не в последнюю очередь повлиявший на его становление, не только спасал Федорова от скальпеля хирурга и мастерил ему первые гитары, но и оберегал от болезненной информации, ненужной, по его мнению, советскому молодому человеку брежневской эпохи. Может, в таком воспитании кроются истоки Лёниного буддистского спокойствия вне сцены, пренебрежительного отношения к политике и философского приятия того, что нельзя изменить?

— Лишь в 1993 году мне рассказали, что мой дед, бывший крутым летчиком, полковником, прошедшим в тридцатых войну в Испании, не погиб позже, во время советско-финской войны, а был повешен в 1942-м в лагере под Свердловском, — вспоминает Леня. — Его арестовали по доносу и вынесли смертный приговор, что было в сталинское время обычной практикой.

Когда батя мой, сразу после войны, в шестнадцатилетнем возрасте сам поступал в летное училище (в анкете он себе несколько лет «приписал», чтобы приняли), он скрыл от комиссии тот факт, что его отец был репрессирован. Вскоре это тем не менее выяснилось, и папу, по стопам деда, тоже отправили в соответствующие отдаленные места и освободили только в 1953-м, после смерти Сталина…

С течением институтской жизни мировоззрение Федорова все-таки начало, по его собственным ощущениям, «резко меняться». Гаркуша и Озерский, составлявшие ближний круг его общения, играли тут не последнюю роль. Дима по максимуму отслеживал происходившие в Ленинграде культурные события, количество которых было «столь ограничено, что с равным желанием выстаивали ночь за билетами на концерт польского джаза или на чтецкий вечер Сергея Юрского». Олег уже активно тусовался в центре города, сблизился с питерскими неформалами, ходил в рок-клуб и даже наведывался на флэт к самому Бобу, жившему тогда на улице Софьи Перовской.

— Будучи членом клуба коллекционеров пластинок, — говорит Гаркуша, — я доставал много дисков, особенно «нововолновских», The Jam, Clash, Talking Heads, и показывал их Федорову. Конечно, все это им впитывалось. Хотя если послушать записи еще «Фаэтона», то там композиции были достаточно жесткие, не хард-рок, но и не нью вэйв. А потом у Лени эстетика музыкальная сменилась…