Он поднялся на самодельную трибуну из пустых ящиков, держа в руке жестяной рупор. Широкоплечий, подтянутый, в синем бушлате, из-под которого выглядывала тельняшка, Хорст казался Эрнсту самым красивым человеком на свете. Только таким и должен быть руководитель борьбы рабочих. К мальчишеской влюбленности Эрнста подмешивалась гордость (Еще бы! Ведь Хорст не всякого дарит своей дружбой) и капелька зависти. Что скрывать, Эрнст отдал бы полжизни, чтобы походить на своего старшего товарища.

Хорст поднес к губам рупор, и над площадью загремело:

- Товарищи! От имени стачечного комитета я поздравляю вас с победой! Хозяева сдались. Рабочий день сокращен, поденная плата увеличена! Все наши требования приняты!

- Ура-а-а! - Этот тысячеголосый клич взметнулся над площадью, над неоглядной ширью Эльбы, в солнечной весенней ряби и был многократно повторен железной путаницей портовых конструкций. Могучее не-затихающее эхо катилось над городом, заставляя сонных и сытых бюргеров вздрагивать под своими уютными перинами.

Хорст сжал руку в кулак и поднял над головой.

- Товарищи! Мы победили потому, что были едины. Хозяевам не удалось расколоть наши ряды. Что могут несколько десятков штрейкбрехеров, продавших свою рабочую совесть, что могут они против тысяч и тысяч бойцов?

Сжатые в кулаки тяжелые руки колыхались над площадью, и среди них мелькали небольшие, но уже крепкие мальчишеские кулаки.

- Ура-а! - самозабвенно кричал одиннадцатилетний Эрнст Тельман вместе со своими товарищами, - Ур-р-а! Победа!..

* * *

...Заскрежетал ключ в скважине, дверь открылась

- Ваши газеты и письмо. Этот пожилой стражник явно сочувствовал ему.

- Спасибо. Дверь захлопнулась. Сначала - письмо. На конверте знакомый почерк: крупные, старательно выписанные буквы. Отец...

Сердце забилось сильнее.

«Мы с тобой друзья, отец. И ты разделяешь моя взгляды. Мы всегда были друзьями. Почти всегда…»