В развалинах каменного здания у разбитого пулемета солдаты иностранного легиона захватили в бессознательном состоянии раненого пулеметчика. Его привезли в Уэску. В приземистом, обвитом диким виноградником доме пленного допрашивал майор с багровым шрамом через все лицо.

— Фамилия? — смотря немигающим взглядом на невысокого, с тонким, нервным лицом пленного, спросил он.

Пулеметчик не ответил фашисту. Даже в его роте, где он воевал с ноября тридцать шестого года, никто не знал его настоящего имени. Товарищи звали пулеметчика просто Казик. Он был застенчив и неразговорчив. Военную форму носил небрежно, зато отлично знал оружие и был храбр. Главный предмет его забот — ручной пулемет — всегда сверкал чистотой и никогда не отказывал в бою.

— Молчишь? А это что? — и офицер протянул пленному найденную у него в кармане при обыске газетную и вырезку: на сцене у рояля стоял с букетом цветов очень похожий на пленного пианист.

Бледное лицо Казика покрылось слабым румянцем.

— Это ты?

— Мой последний концерт в Кракове. Весь сбор переведен в фонд помощи детям Испанской Республики.

— Что же ты здесь, скотина, делаешь? Концерты красным даешь?

— Нет. Сейчас не до музыки. У меня теперь специальность другая — я пулеметчик.

— А ты знаешь, что тебя ждет? Лозунг нашего легиона «Вива муэрте!» — «Да здравствует смерть!» Ради тебя мы не намерены его менять!

Пулеметчик усмехнулся:

— Другого от вас не ждал.

Сильный удар в подбородок сшиб его с ног. Пленного избивали прикладами карабинов, топтали ногами, пока он не лишился чувств.

Холодная вода привела его в сознание.

Из здания, где проходил допрос, Казика. отвели в Небольшой ресторанчик, заполненный пьяными легионерамии марокканцами. На эстраде в сопровождении трио музыкантов пела раскрашенная певичка.

Казик шел по заплеванному, скользкому от апельсиновых корок полу. «Уж не собираются ли фашисты угостить меня рюмкой коньяку перед смертью?» — невесело подумал он.