Офицер кивнул на стоящее в углу эстрады пианино:

— Сыграй, если хочешь, последний раз в жизни. Мы добрые. Сыграй теперь нам. — Глаза майора сверкнули. — Возьмем Мадрид — на всех фонарных столбах города мы повесим твоих друзей. Но ты эту потрясающую картину не увидишь. Играй!

Пулеметчика мучила жажда. Невыносимо ныла раненая ступня. Ни фашистов, ни смерти поляк не боялся. Он мог отказаться играть в этом заплеванном, прокуренном зале, зная, что все равно ему не жить. Но он решил играть.

Припадая на раненую ногу, Казик поднялся на эстраду. Взглянул в сизый от табачного дыма зал. Тонкими, успевшими изрядно огрубеть пальцами тронул клавиатуру. Прислушался. Инструмент отозвался знакомыми звуками. Так Казик делал всегда перед началом своих концертов. Но тогда в притихших, погруженных в полумрак концертных залах пианист видел нарядно одетых женщин, мужчин в вечерних костюмах, направленные на сцену бинокли. В верхних ярусах волновалась молодежь, студенты. Казик любил эти мгновения, когда между ним и залом протягивалась невидимая нить понимания.

Сейчас он видел перед собой пьяные небритые лица, заставленные бутылками столы. Никто из кутивших в этом грязном ресторане не собирался, конечно, слушать музыку. И если им интересовались, то только с той точки зрения, скоро ли офицер пристрелит этого коротышку, своим появлением помешавшего певичке допеть «Черные глаза».

В спину поляка уткнулся ствол маузера. К нему наклонился офицер:

— Играй! Или тебе ноты доставить?

— Играй! Какого черта! — кричали из зала. Казик пожал плечами. Зачем ему ноты? То, что приходилось исполнять, он помнит наизусть. Он еще раз провел пальцами по клавиатуре. Резко выпрямился. Под сводами зала раздались громкие вступительные аккорды «Поэмы экстаза» Скрябина. Полуприкрыв глаза, пианист играл, рассказывая языком звуков о борьбе человечества за счастье. О вере в это счастье, о человеческом разуме, воле, любви…