Он уставился на меня, пытаясь понять мои мысли, и в течение минуты взвешивал свой ответ.

- Безусловно, - сказал он наконец. - Но, видите ли, это не совсем приятно.

- Что? - опросил я.

- Вот так маневрировать своим самолетом, в то время как твой товарищ вынужден лететь без малейшего отклонения от курса. И только когда опасность быть сбитым становилась для Матвеева угрожающей, я кричал ему по радио: "Отойди вправо!". Он тут же разворотом ускользал от обстрела, теряя или набирая высоту. Развернувшись, снова возвращался на прежнее место и продолжал фотографировать. И опять немецкие зенитки открывали по нему бешеный огонь. И я снова должен был предупреждать его. И он снова уходил в сторону и снова возвращался, чтобы сфотографировать, рискуя жизнью, еще две или три сотни метров тщательно прикрываемой местности.

Особенно плотный заградительный огонь мы встречали у Пясечно, Варшавы и Модлина.

В Белянском лесу у фашистов находились склады боеприпасов, а в Модлине - аэродром, имевший сильную противовоздушную оборону. Там стояли и танки, которые также вели огонь по самолетам. Три стены заградительного огня на подступах к Варшаве представляли собой как бы железную ограду двухкилометровой высоты. Пробраться через нее было совершенно невозможно. Снаряды рвались повсюду. Казалось, над землей не осталось и ста кубических метров воздуха, которые каждую секунду не пронизывали бы пулеметные очереди или рвущиеся снаряды. А в ответ на этот беспрерывный огонь Матвеев мог только нажать на кнопку аэрофотоаппарата или сманеврировать, когда это пекло становилось невыносимым. Но ни то, ни другое не давало даже минутной разрядки, какую испытываешь в подобных условиях, когда сбрасываешь бомбы, выпускаешь реактивные снаряды или нажимаешь на гашетку. Тогда между летчиком и зенитчиками врага начинается поединок, в котором шансы обеих сторон выравниваются: тебя могут сбить, но и ты сеешь среди врагов смерть.