Следовательно, он сочиняет его таким, какой для его удовольствия нужен; а я для них никогда не предпочту временного вечному". И два года спустя она ни на йоту не изменила своей позиции, придерживаясь, по выражению Василия Андреевича, "какого-то жестокого фанатизма": "Я говорила с умными и знающими закон священниками; никто не уничтожил нашего родства с ним. Родство наше признано церковью. Ни один священник венчать не станет сына моего отца с моей дочерью. Ежели Василий Андреевич подкупит попа, или каким-нибудь другим образом согласятся их обвенчать, то таинством ли это будет? Скажите, как я позволю брак сей?.. Вы говорите, что дело идет о счастии, а может быть о спасении жизни, в таком случае можно предрассудок оставить. В этом я с вами согласна. Но неужели вы называете предрассудком повеление моей церкви, которой главою есть Христос, в которой я воспитана? И так вы думаете, что я должна переменить закон в удовлетворение страсти Василия Андреевича?" Что же двигало в действительности нежелением Екатерины Афанасьевны дать благословение на брак? Понятно, что соображения христианских законов для нее не более чем повод в отказе (ведь даже архимандрит Филарет подтверждает возможность совершения таинства бракосочетания!). Наверное, ее с самого начала возмутила "наглость" младшего незаконорожденного ("плод греха") брата, посмевшего просить руки ее законорожденной дочери. Она помнила его маленьким(когда он родился, ей было 10 лет), весело бегавшим по просторным залам барского дома - ее родового гнезда, воспитывавшимся, как ей казалось, из жалости, а ведь мать его была всего лишь крепостной, да еще иноземкой! И его должны были записать в крепостное состояние, а вот благородство ее родителей, Марии Григорьевны и Афанасия Ивановича Буниных, сделало его и дворянином (пусть формально, de jure), и учеником Московского Университетского Благородного пансиона (мыслимое ли дело для крепостного!), и даже рантье (10 000 руб., выделенных Марией Григорьевной из наследства дочерей).