Она сообщала ему о рождении дочери: "Милый ангел! Какая у меня дочь! Что бы я дала за то, чтобы положить ее на твои руки". Но, когда от Жуковского долго не было вестей, на грани отчаянья Маша писала ему: "Ангел мой, Жуковский! Где же ты? Все сердце по тебе изныло. Ах, друг милый! Неужели ты не отгадываешь моего мученья?.. Ты мое первое счастие на свете... Ах, не осуждай меня!.. Не вижу что пишу, но эти слезы уже не помогают! Я вчера ночью изорвала и сожгла все письма, которые тебе написала в течение этого года. Многое пускай остается неразделенным!.. Брат мой!твоя сестра желала бы отдать не только жизнь, но и дочь за то, чтоб знать, что ты ее еще не покинул на этом свете!" И вновь Василий Андреевич понимает, что, пытаясь вычеркнуть себя из жизни любимой женщины, он, сам того не желая, только делает ей больнее, и страдал еще больше от сознания того, что, помогая всем остальным, самому дорогому существу он помочь не может ничем - разве только его нечастые приезды хоть ненадолго притупляют эту боль... Возвращаясь из Берлина в Петербург, Жуковский на четыре дня снова остановился в доме Мойера, и Маша писала в восторге своей родственнице: "Даша, ты можешь вообразить, каково было увидеть его и подать ему Катьку! Ах, я люблю его без памяти и в минуту свидания чувствовала всю силу любви этой святой".

Как трудно, как горько убеждаться в том, что счастье двух людей может быть разрушено волей третьего человека! Я часто думаю о том, поняла ли Екатерина Афанасьевна, что она сотворила, был ли в ее долгой жизни хоть один момент искреннего раскаянья или она так и предстала на суд Божий убежденная в своей правоте?..

Лето 1822-го года Мойеры решили провести в Муратове, родовом имении Буниных. Всё здесь напоминало Маше о тех счастливых днях, когда они с Жуковским были вместе: гуляли по этим аллеям, читали в этих комнатах Шекспира и Гёте, мечтали о будущем - вдвоем, подле друг друга, не расставаясь ни на миг.