Развивая ту же мысль, Белинский говорил, что в истории наука и искусство соединяются вместе для достижения одной и той же цели, потому что история есть столь же ученое, по внутреннему содержанию, сколь и художественное по изложению произведение20. Какая же цель? Предоставим слово одному из названных историков, а именно Тьерри, который писал: "Чтение романов Вальтера Скотта повернуло воображение многих людей к средним векам, от которых только недавно открещивались с презрением; и если в наши дай происходит переворот в манере читать и писать историю, то внешне легкомысленные сочинения необычайно этому содействовали". "Легкомысленные сочинения" - так, заметьте, историк называет исторические романы, называет и тем не менее читает, и еще как читает, не без пользы для себя. Тьерри, имея в виду романы Скотта, продолжал: "Они внушили всем категориям читателей такое чувство интереса к векам и людям, заклейменным именем варварских, что и более серьезные работы благодаря этому стали пользоваться неожиданным успехом". Уточним: не только пользовались успехом, но и появились на свет многие серьезные исторические труды (как указывает сам Тьерри) благодаря тем же романам. Труды историков как бы ожили, наполнились человеческой плотью и, как мы уже говорили, стали живописными, даже подчас не уступая в этом историческим романам; исторические труды, как исторические романы, стали передавать картины и лица - местный колорит и местные нравы.

Словно соревнуясь с романистом, французские историки вскрыли давнюю подоплеку новейшей социально-политической борьбы во Франции. "Свыше тринадцати столетий во Франции сосуществовали два народа: победители и побежденные. Свыше тринадцати веков побежденный народ боролся, чтобы сбросить иго народа-победителя. Наша история есть история этой борьбы" - так писал Гизо, ища, по словам единомышленников, "новое оружие против правительства", а правительство (вернувшиеся к власти Бурбоны) было ставленником еще тех, тринадцативековой давности, "победителей".