Завернутая в свой живой платок, она до рассвета продрожала на кровати у Лешего, а тот отпаивал, утешал, жег одну за другой лучины и грустно, невыразимо печально смотрел в огонь. Когда небо расчистилось от предутренних облаков, и солнце заглянуло в гиблые заболоченные дебри, наведался старый Упырь - он давно уже никого не сосал и растерял зубы, и зла в нем почти не осталось. - Полегли, - сообщил он Лешему. - Остальные забегали, молятся кому попало... Как ты, Лихорадушка? - Ничего, - ответила Лихорадка. - Где моя гребенка? Леший протянул ей гребенку. Лихорадка долго раздирала волосы, пальцы у нее тряслись, и так было тошно, а тут еще Упырь вонял тухлятиной и нес околесицу, и добрый вежливый Леший не мог его выгнать. - Ты не расстраивайся, - сказал Леший, когда Упырь наконец ушел. - Я вот тоже давеча дровосека заманил... - Ах, оставь, - прервала его Лихорадка. - Хватит этих разговоров. - Нежить мы, - вздохнул Леший. - Существуем чужими смертями, ничего тут не поделаешь... Днем тоже пойдешь?

стр. 7 от этого еще хуже

- Да я что тебе - бездонная? - Ну, не сердись, я ведь только спрашиваю. - А ты не спрашивай! Мудрец нашелся. - Лихорадка замолчала, потому что почувствовала - кто-то из укушенных ею умер. И сразу жизнь его начали жадно растаскивать. Кикиморы ссорились и рвали куски побольше, и над болотом пошло гудение и хруст. К вечеру кикиморы объелись и уснули, а Лихорадка опять полетела на промысел. Войско уже не могло идти в поход - стонали и бредили больные, падали кони, на окраине стоянки полыхал огромный погребальный костер. В сутолоке Лихорадка не сразу отыскала давешнего волхва-воеводу: он пользовал страждущих, только усилия его были напрасны, и он сам это понимал. Лихорадка явилась ему воочию. - Уходи отсюда, - сказала она. - И уводи всех, кто еще здоров. Иначе я всех вас поубиваю. - А ты не убивай, - ответил волхв. Он будто и не удивился: может, потому, что устал и был возбужден - тревогой, страхом и горем.