В другой заметке сама Ундина тоже не присутствует. Когда ее хотят вызвать, прибегнув к волшебному порошку, вместо Ундины появляется Струй и начинает проказить, не давая закипятить воду, подливая ее в суп и вино и т. п. У Одоевского принципиально иной замысел повести, чем у Фуке и Жуковского, - отнюдь не лирический. Это едкие нападки на петербургское общество, и главный персонаж - Струй, всячески высмеивающий петербургский свет.

Одоевский, знаток немецкой культуры, конечно, знал повесть Фуке и раньше, но перевод "Ундины" Жуковским, возможно, напомнил ому о водяных духах, когда он стал замышлять повести "Сильфида" и "Саламандра". Одоевский не только читал перевод Жуковского, но и принял его замечательную переводческую находку - имя "Дядя Струй" для Кюлеборна.

К "Ундине" - этой "старинной повести" в полной мере приложимо замечание Белинского, что "произведения Жуковского не могут восхищать всех и каждого во всякий возраст: они внятно говорят душе и сердцу в известный возраст жизни или в известном расположении духа" {Белинский В. Г. Указ. соч. Т. VII. С. 221.}. Для современников она соответствовала их "расположению духа", и оно вновь стало благоприятным для "Ундины" на грани XIXXX вв. вплоть до первой мировой войны; в остальные же десятилетия "старинная повесть" больше соответствовала "юной душе".

Судьба стихотворного перевода Жуковского прозаической повести де ла Мотт Фуке "Ундина" уникальна для истории русской переводной литературы: за 150 лет, прошедших с появления этой повести на русском языке, ни один переводчик не пытался заново перевести "Ундину" Фуке, хотя, как правило, всякое иноязычное произведение, заинтересовавшее читателей, переводилось неоднократно спустя какое-то время, получая в какой-то мере новую переводческую интерпретацию в соответствии с новым прочтением оригинала и новыми требованиями к искусству перевода. Но, естественно, не появлялось потребности в переводе "своего", "оригинального произведения".