С объяснениями к генералу ездил М. Ф. Иоффе, как мой непосредственный начальник. О чем они говорили, мне неизвестно. Знал лишь одно: Михаил Фадеевич умел постоять за своих подчиненных. Кроме того, он обладал редкой способностью убеждать собеседника в своей правоте. Как бы там ни было, «свинячье» дело закрыли…

В октябре 1941 года фронт медленно приближался к Москве. В сером осеннем небе все чаще раздавался надсадный, вибрирующий звук моторов гитлеровских бомбардировщиков. Почти каждый день над ближайшей железнодорожной станцией, входившей в черту нашего гарнизона, пролетали разведывательные самолеты с черными крестами на крыльях.

А однажды ранним октябрьским утром на железнодорожной станции стали рваться и немецкие авиационные бомбы. Вскоре мне доложили, что бомбежка не причинила существенного ущерба, только вот одна невзорвавшаяся бомба застряла около главного пути.

— Что делать? — спрашивали железнодорожники.

— Движение по пути с бомбой, и желательно по соседнему, прекратить! Сейчас же выезжаю к вам!

Минут через двадцать вместе с шофером и солдатом-минером был на месте происшествия. Почти все авиационные бомбы разорвались на пустырях. Только одна разрушила старый сарай и немного повредила жилой дом. К счастью, дело обошлось без жертв.

Одна из бомб не взорвалась. Она-то и вызвала переполох. Попала бомба не между рельсами, как сообщили мне по телефону. Выкрашенный в серый цвет стабилизатор торчал в гравийном полотне в каком-нибудь полуметре от рельса. Почему она не взорвалась, я не знал. Ясно было одно: пока страшный гостинец, готовый взорваться в любую минуту, не обезврежен, пропускать поезда через станцию нельзя!

Конечно, проще всего было подорвать бомбу на месте. Но, судя по стабилизатору, она весила килограммов пятьдесят. Взрыв не только разрушил бы железнодорожный путь и оставил большую воронку, но и мог повредить станционные здания. Это задержит движение эшелонов на несколько часов.