В мае того же года он пишет Андре Жиду: «Мне кажется весьма вероятным, что именно в Германии рождается новая форма цивилизации, та, которую мы ожидаем, а не цивилизация Советов, приспособление к которой обошлось бы слишком дорого, цивилизация, в которой были бы разрешены волнующие меня проблемы». Не кажется парадоксальным и то, что нечто подобное ряду своих корреспондентов, в частности Ромену Роллану, о «новом порядке», устанавливаемом нацизмом в старой Европе, говорил не кто иной, как Стефан Цвейг, причем незадолго до того, как, спасаясь от «нового порядка», он вынужден был бежать из Зальцбурга в Южную Америку.

В том, что такие взгляды на роль Германии (особенно после войны) Грак разделять не мог, не возникает сомнений, но чувство горечи, рожденное положением Франции 40-х годов и состоянием всей европейской цивилизации, допустившей страшную войну, в романе, конечно же, есть, и оно делает «Побережье Сирта» не столько запоздалым романом-предостережением, сколько романом-сожалением.

Антифашистская настроенность романа не вызывает сомнений. Она проявляется в сожалении, что пассивность и инертность европейской цивилизации открыли ворота нацизму.

Словно о том, что же произойдет в результате столкновения Орсенны и Фаргестана, Грак пишет через много лет после «Побережья Сирта» в одной из частей небольшой книги «Полуостров» (1970). Здесь «лейтмотив»— «странная, внушающая беспокойство дорога», проходящая неизвестно где и чем-то напоминающая разрушенную временем римскую дорогу. Дорога соединяет какое-то Царство и далекую Гору; по ее сторонам — следы прошедшей войны, пожаров, грабежей, насильственной смерти. Временами мелькают странные фигуры одичавших людей. Самое страшное, быть может, в том, что из разговоров с этими людьми понимаешь, как мало сожалеют они о том, что пришлось расстаться с прежней благоустроенной жизнью, и, вырвавшись на простор, так толком и не знают, что делать со своей свободой…

Не перестает интересоваться Грак и судьбой отдельной личности в истории.