- Да уж, он решит, - откликнулся Селивёрстыч, стараясь говорить саркастически, и поднялся с камня. - Идём, Филипп.

Мы направились к козьей тропе.

Выбравшись на насыпь, мы долго шли молча. Потом я, желая как-то утешить старика, выразился в том смысле, что следователь, небось, не дурак, разберётся, кто есть кто.

- Дурак я, а не он, - ответил на это Селивёрстыч. - Не разобрался, что к чему, и полез под виадук. Теперь расхлёбывай...

- С чего это... - начал я, но не закончил; нехорошая мысль вдруг пришла в мою голову, и мысленно я сказал себе, что я тоже дурак. А Селивёрстыч крякнул и сообщил, что, пока Синичкин шарился по кустам, что ему по службе положено делать, участковый имел с ним один на один беседу. В которой высказал интересную эту... версию: если окажется,

что под виадуком лежит тот, кого менты пасли ещё в скором поезде, то он наверняка прыгал не пустой, а с товаром, который тайно вёз. А товара нет, потому что Синичкин сразу, как пришёл, полез в сумку, но ничего путного там не обнаружил. И тут у любого идиота возникнет подозрение...

- Да-да, - сказал я, изображая такого идиота. - Подозрение, что мы с вами того... в преступном сговоре. Как они нас ещё домой отпустили?

- Капитан сказал, что он лично на меня не думает, потому что давно знает, - заметил Селивёрстыч. - Лет, пожалуй, двадцать. Или побольше. А Синичкин - человек новый. Вот говна-то будет...

- Он откуда, Синичкин? - поинтересовался я.

- По морю плавал, баржой командовал. Пока не утопил её на глубоком месте.

- Это как?

- Очень просто. Шли за Ольхоном, баргузин волну раскачал большую, баржа возьми и нырни носом в воду. И не вынырнула. Груз, говорят, неправильно разместили. Хорошо, хоть сами выбрались. Лежит баржа на дне, там глубина метров шестьсот.

- Ого!

- Ну. Лотом четырехсотметровым меряли, он дна не достал. А Синичкин вывернулся. Но всё равно уволили. Так он в милицию подался...