– А что, пожалуй, в последние десятилетия его жизни так оно и было. Когда Керес, к примеру, получил решающий материальный перевес в партии с голландцем Принсом, Флор не упустил случая заметить, что Керес из Принса сделал нищего…

И Флор, хотя он и судил соревнования на командное и личное первенство мира, дорожил, как мне кажется, репутацией завзятого остряка и шахматного конферансье больше, чем судейской мантией. А то, что немногие при этом помнили или знали, что Флор договорился с Алехиным о матче на мировое первенство, чему помешала война, Флора не очень огорчало. Во всяком случае Флор не любил напоминать об этом. Прежде всего, из-за скромности.

Из-за своей скромности, кстати, Флор не любил юбилеев. За несколько месяцев до своего семидесятипятилетия (21 ноября 1983 года) и за полтора часа до своей внезапной кончины он сказал мне со своим неистребимым чешским акцентом: «Надо на это время куда-нибудь смиться». Сало, как всегда, остался верен себе…

– ?!

– Да, да, все понимаю. Но убежден, что Сало, у которого юмор был в крови, не счел бы это бестактностью.

При всем том, что Сало Флор любил писать весело и лишь в исключительных случаях позволял себе – очень осторожно! – кого-нибудь покритиковать, этот маленький, всегда готовый на шутку человек меньше всего был этаким всепрощающим добрячком. Он был, что называется, человеком принципов. Однажды при мне он не подал руку шахматному журналисту, нарушившему правила этики, и сделал это красиво, эффектно, объяснив растерявшемуся коллеге и присутствующим, почему он не считает возможным обмениваться с этим человеком рукопожатием.

Да и вообще Флор был отнюдь не ангельского характера, мог неожиданно вспылить. У нас бывали периоды охлаждения отношений, мы даже схлестнулись однажды в печати во время матча Ботвинник – Таль 1960 года, но в любой ситуации он оставался безукоризненно корректным.