Когда спустя десять лет я развивал аналогичные мысли в статье «Искусство ли шахматное искусство?», то был убежден, что являюсь первооткрывателем. Увы… Но найти единомышленника было конечно же приятно. Далеко не все гроссмейстеры с одобрением отнеслись к мо…, простите, – нашей идее…

– Ну а неужели не бывало у тебя профессионального недовольства собой, а не корректорами или Эйнштейном, который назвал свою теорию не так, как тебе бы хотелось?

– Почему же, бывало. С молодых лет я увлекался красивостями стиля. Этот порок необычайно живуч, и даже когда начинаешь его осознавать, отделаться от тяги к ложным эффектам непросто.

– Ну и что, ты уже научился писать строже?

– Учусь. Рассказывая в «Советском спорте» об одном из эпизодов матча на первенство мира Гаприндашвили – Александрия, проходившего в 1975 году в курзале Пицунды, я писал: «Продумав минут пятнадцать, Нана остановила наконец часы и протянула руку подошедшей неторопливо сопернице. В наступившей после аплодисментов тишине стало вдруг слышно, как ритмично шумит за стеной равнодушное к человеческим горестям море». Теперь, если буду это когда-нибудь печатать, о «море» вычеркну.

– А не потому ли, что в курзале просто не слышно шума моря?

– И поэтому тоже. Доволен?

– Вот ты берешься судить о шахматистах экстракласса, о психологизме шахматной борьбы, о прочих высоких шахматных материях. Но можешь ли ты сам понять шахматные страсти?

– Могу. Как и каждый любитель шахмат. Разница лишь в масштабе, а суть одна…

В чемпионате Центрального Дома литераторов 1983 года я перед финишем имел фантастический результат – девять побед при двух ничьих. Как Каспаров в Никшиче (не надо смеяться). Причем выиграл у всех своих конкурентов – и у тех двоих, что в итоге опередили меня на пол-очка, и у тех, кто отстал от меня на полочка. Потом проиграл четыре партии подряд, в том числе двум аутсайдерам. Не был психологически готов к такому успеху. Да, и в стакане воды бушуют бури…