До назначенного срока оставалось полчаса. Он потянулся, взял со стеллажа «Цветы зла» Бодлера, лениво перелистал и поставил назад, смахнув с корешка пыль. Пересек комнату, сел за рояль, принялся одной рукой наигрывать Скрябина — в темноте, не зажигая свечей и не глядя на клавиши.
Она появилась вместе с глухим боем часов. Юрий Дмитриевич открыл дверь, принял мокрую шубку, отметив, что женщина подавлена: она прошла через коридор молча, опустив голову и даже не взглянув в зеркало (совсем плохой признак). Ну да ничего, утрясется, уговаривал себя Ниловский. Главное — такт и верный тон в разговоре.
Читал ваши отчеты, — сказал он, усаживаясь подле нее на диван с высокой спинкой. — Весьма недурно, вы молодец. Что будете пить, Софья Павловна? Чай, кофе, шоколад?
— Кофе, если можно, — еле слышно ответила она, глядя прямо перед собой.
— Вы озябли? — Он взял ее тонкие пальцы (они и впрямь были ледяные) в свои, с успокаивающей улыбкой заглянул в глаза, в который раз подивившись их красоте — большие, широко расставленные, вспыхивающие зелеными бликами во мраке гостиной (прелестная женщина, жаль только, досталась не тому). — Может, чего покрепче? Коньячку не желаете?
— Нет. Я и так много пью в последнее время. Постепенно превращаюсь в алкоголичку.
— Что-то случилось? Вас подозревают?
— Не знаю, — проговорила она, высвобождая руку. — Ничего не знаю… Страшно.
Она с мольбой подняла глаза. Каштановые волосы, уложенные в тяжелый узел на затылке, чуть растрепались, и шелковые пряди скользнули вниз, к белой шее.