— Да, — рассеянно отозвался он.

— «Челнок» — кто это?

Она увидела, как собеседник дернулся, будто от удара током.

— Почему вы спросили?

— У вас на столе я случайно увидела донесение — оно было подписано этим псевдонимом. Он тоже ваш агент? Как и я?

Ниловский встал, давая понять, что аудиенция окончена.

— Есть хорошее правило, милейшая Софья Павловна: знать следует ровно столько, сколько необходимо. Лишняя информация порою сильно сокращает жизнь.

— Жизнь, — горько повторила она. — Лгать, изворачиваться, бесконечно оглядываться, проверяя, нет ли слежки, составлять донесения по ночам… Господи, как ужасно!

Уже подавая женщине шубку в прихожей, он спросил:

— Мне известно, что в этом месяце, к годовщине расстрела демонстрантов на Литейном, Боевая организация запланировала три террористических акта. Два из них благодаря вам были взяты под контроль. А кто намечен третьим?

— Не знаю, — удивилась она. — В моем отчете говорится о двух актах. Кто вам сказал, что их намечено три?

— А разве нет?

Она пожала плечами:

— Вы мне не доверяете?

— Просто уточняю. — Он открыл дверь.

Женщина спустилась по лестнице — он, стоя в дверях, слышал стук ее каблучков. И безмолвно ругал себя за беспечность. Чужое донесение на столе, на зеленом сукне («Милостивый государь! Довожу до Вашего сведения…»). Лист бумаги, исписанный мелким, словно бисер, наклонным почерком — таким пишут обычно эмансипированные дамы или истеричные юные поэты, сочиняющие свободолюбивые оды и доносы на собратьев по перу… Внизу стояла подпись «Челнок». Надо думать, недавняя посетительница, бросив случайный взгляд на стол, обратила внимание сначала на чужой почерк, потом — на чужую подпись. Это был промах. Второй промах Юрий Дмитриевич допустил, когда вышел на лестницу: могли бы и выстрелить сразу, с темной площадки. Или бросить бомбу — в освещенном дверном проеме он представлял отличную мишень… Эх, Софья Павловна, Софья Павловна!