— Но вряд ли этим замечательным мастерам удавалось отгородиться классикой от жестких реалий того времени, приходилось ведь и на них реагировать?

— Приходилось. Например, дядя Муля Каминка занимал пост заместителя секретаря партийной организации Московской филармонии. Когда потянулся эмиграционный поток на Запад, который начался с музыкантов и артистов, то их сразу стали поносить и клеймить. В филармонии после каждого заявления об отъезде собиралось партбюро, осуждало, выгоняло из партии, кто в ней состоял, но процесс этот все равно увеличивался день от дня. И вот однажды, когда клеймили очередного беглеца, Каминка сказал: «Сейчас мы в узком кругу партбюро, и я хочу, пока никого нет, спросить. Мы тут осуждаем и изгоняем отщепенцев, людей, которые предают родину. А как вы думаете, тех, кто остается, мы как-то поощрять будем?»

— Ваши родители, конечно, общались с Мироновой и Менакером, а с какого времени вы Андрея помните?

— Давно, с детства. Наши родители тоже дружили, ну Андрюша же младше меня почти на шесть лет, и тогда это казалось огромной разницей. Он учился в 4-м классе, а я оканчивал 10-й, был взрослым, уже пьющим человеком, поэтому смотрел на него, как на какую-то мелюзгу. Потом с возрастом эти шесть лет сгладились. Помню, когда был на четвертом курсе, в Театре эстрады делали обозрения, где я играл молодого москвича, который водит по столице молодую провинциалку. И я, худой, лупоглазый, показывал ей, какая прекрасная Москва. И вот на премьере этого острого шоу где-то в середине зала сидели Александр Семенович с Марией Владимировной, а между ними плотный толстопопый мальчик. Андрей тогда был в 8-м классе, и ему говорили: «Видишь, Шура уже артистом работает».