Книжники были наиболее подготовлены к рыночным отношениям, если не считать так называемых цеховиков. Но в отличие от держателей подпольных цехов книжный рынок существовал почти легально, власти рьяно гоняли лишь продавцов такой крамолы, как книги Гумилева, Мандельштама, Ахматовой — в западных изданиях, разумеется. Порой в проезде Художественного театра или в переулочках Кузнецкого моста устраивались облавы. Книголюбы и торговцы вяло разбегались от милиции, чтобы тут же собраться в сотне-другой метров отсюда. Если же их гоняли с особым рвением, то мгновенно договаривались о встрече в следующую субботу или воскресенье и растворялись среди москвичей и вездесущих гостей столицы.

Поначалу кооперативное книгоиздание тешило самолюбие авторов, желающих издать книгу за свой счет. Затем оно легализовало самиздат. Потом фэны и фантасты решили издавать фантастику, благо самопальных переводов ходило по клубам чертова уйма (судя по качеству некоторых изданий, они до сих пор еще крутятся). Писатели решили, что вот сейчас они наконец облагодетельствуют публику. И при этом немного не учли, что времена книжного дефицита ушли, теперь уже читатель свободен в выборе. И читатель выбрал…

Вал западной фантастики с головой накрыл пишущую братию. Тут, кстати, многие издатели, вкусившие рынка, поняли, что денежки счет любят, на халяву уже не проедешь и за все надо платить. Ко всему еще издатели на книгах стали зарабатывать хорошие деньги. Надо лишь, чтобы книги покупали. Вот в это время и начала разрушаться социополитическая установка, в свое время озвученная Е. Евтушенко в формализованном виде примерно так: «X в России больше чем X». (X — это «икс», а не первое, что приходит в голову.) С точки зрения прикладной магии открывалась необычайная перспектива — любые вещь, человек, явление, профессия или факт, «прокрученные» через некое место, занимавшее весьма значительную часть суши, увеличивались в весе, значении, профессиональной пригодности и т. п.