Под утро пошел мелкий моросящий дождь. На дне траншей и щелей образовались лужи. Стало неуютно, сыро и холодно. Комбаты распорядились усилить наблюдение: в поле потемнело от нависших тяжелых туч. Кое-где пришлось выставить дополнительные посты.

Во второй батарее часовым был двадцатилетний ефрейтор Михаил Грибушенков. Коренастый, нос пуговкой, паренек уже успел повоевать около двух лет в роте подрывников-разведчиков партизанского соединения. Пустил под откос не один немецкий эшелон, несколько раз взрывал мосты. В армии партизанская смекалка всегда выручала Михаила. Так случилось и в эту ненастную ночь.

Дождь перестал, но от леса потянуло резким холодом, сыростью. Вокруг стоял прелый запах недавно освободившейся от снежного покрова земли.

Со стороны леса, как раз оттуда, где стояла польская батарея, донесся шорох. Грибушенков присмотрелся повнимательнее и почувствовал неладное: к позиции орудия осторожно двигались люди. По бряцанию автоматов и едва заметному очертанию отдельных фигур ефрейтор распознал гитлеровцев и, не колеблясь, поднял тревогу.

Батарея изготовилась к бою. Капитан Братчиков предупредил командиров других подразделений об опасности и сообщил, что к Шевкунову и Глущенко выехал командир дивизии.

Шевкунов встретил нас в тот момент, когда пушки уже вели огонь и бой разгорался. Виллис остановился, комдив спокойно вышел из машины и зашагал в поле — к орудию старшего сержанта А. И. Кучина. Мы спустились в траншею и вплотную подошли к расчету. В полусотне шагов вел огонь станковый пулемет взвода ПТР. Мимо нас двое несли ящик со снарядами. Своей крупной фигурой комдив помешал солдатам.

— Э, черт, хотя бы посторонился, — недовольно проворчал один из артиллеристов, но комдив промолчал и, освобождая дорогу, отступил назад.