- Погляди, мошенница, на фронтовую куртку этого, не скажу старого, но уже постаревшего в боях человека! И что же ты на ней видишь?.. Ага, ты замигала глазами! Ты содрогаешься! Потому что на этой гимнастёрке сверкает боевой орден. Скажи ей, Яков, в глаза, прямо: думал ли ты во мраке чеченских тюремных подвалов или под грохот канонад, а также на холмах и равнинах Афганистана, что ты сражаешься за то, чтобы такие, вот, молодые девицы лазили по запертым ящикам и продавали старьёвщикам чужие вещи?

Старик Яков стоял с намыленной, недобритой щекой и сурово качал головой. Нет, нет! Ни в тюрьмах, ни на холмах, ни на равнинах он об этом совсем не думал. Катя, раскрасневшаяся и заплаканная, боялась смотреть ему в глаза.

- Иди и помни! - отпустил её дядя. - Рука твоя, я вижу, дрожит,

старик Яков, и ты можешь порезать себе щёку. Я знаю, что тебе тяжело, что ты идеалист и романтик. Идём в ту комнату, и я тебя сам добрею.

Долго они о чём-то там совещались. Наконец дядя вышел и сказал Кате, что сегодня вечером они со стариком Яковом уезжают, потому что до конца отпуска хотят пошататься по краю и посмотреть, как теперь живёт и чем дышит родная Кубань.

Тут дядя остановился, сурово посмотрел на Катю и добавил, что сердце его неспокойно после всего, что случилось.

- За тобою нужен острый глаз, - сказал дядя. - И тебя сдержать может только рука властная и крепкая. Ты поедешь со мною, будешь делать всё, что тебе прикажут. Но смотри, если ты хоть раз попробуешь идти мне наперекор, я вышвырну тебя на первой же остановке, и пусть дикие птицы кружат над твоей беспутной головой!

Ноги у Кати задрожали, язык онемел, и она дико взвыла от безмерного и такого неожиданного счастья.

"Какие птицы? Кто вышвырнет? - думала она. - Это добрый-то дядечка вышвырнет! А слушаться я его буду так... что прикажи он мне сейчас забраться по водосточной трубе на крышу, и я, не задумавшись, полезла бы с радостью".

Дядя велел ей быть к вечеру готовой и сразу же вместе с Яковом ушёл.