Борис встал на ноги и, шатаясь, побрел вдоль полотна вслед поезду. В будке путевого обходчика старуха напоила его чаем с малиной и разрешила отлежаться несколько дней. Тифа она не боялась. Борис сам удивлялся, как выжил, видно, не судьба была ему тогда умереть.

Разбудил его скрип открываемой двери. Надзиратель принес ведро воды с кружкой, привешенной на цепочке. Обитатели камеры, как муравьи, поползли на водопой. Борис выпил кружку теплой железистой воды и почувствовал себя лучше. Голова прошла, пока он спал. Дверь снова открылась, впустив немолодого приземистого солдатика.

- А вот который Ордынцев! - весело крикнул он. - Выходи!

Борис поднялся и молча пошел к выходу. По камере пронесся тяжкий вздох.

На улице солнце клонилось к закату. Было жарко и пыльно, каменные дома выпускали накопленный за день зной.

- Куда, дядя, пойдем? - спросил Борис хмуро.

- Известно куда, - охотно отвечал солдат, - в контрразведку, вот куда.

- Тогда веди подольше, - вздохнул Борис, - мне спешить некуда.

Они пошли через пустеющий базар, где солдат разрешил Борису купить у припозднившейся торговки пирог с луком и яйцами, причем Борис, доставая деньги, встал так, чтобы солдат их видел.

- И-и, матушка, ты мне так не говори, что у меня пемадоры дороже! Это у тебя такое сумнение! - втолковывала толстая за-горелая торговка унылой женщине в черном. - Ты-то, матушка, тут недолочко, а мы уж всякого повидавши. И при курултае[7] ихнем, татарском, в Крыму жили, и при Сулькевиче, и при господине Крыме жили, и при красных, прости Господи, привелось... Вот уж когда, матушка, не то что дорого, а и вовсе нечего было на зуб положить! Куда что подевалось ни тебе хлебца даже купить. А как энти-то деникинцы пришли, тут тебе сразу и булки белые появились. А ты говоришь - пемадоры тебе дорогие! Вон, господин повар английский, тот уж если берет, то не торгуется ни трошечки. Хороший такой господин, даром что по-нашему ни слова, а в провизии понимает... Может, кавунчика недорогою хочешь?