Отделы штаба расположились на пригородных дачах Харькова, в Померках. Оставив колонну на укромной дачной улочке вдали от этих отделов, выставив сильную охрану, полковник Маринов поспешил на прием к командующему.

Веранда, коридор, комнаты - всюду плавает табачный дым. Пахнет легким штабным табаком и фронтовой махоркой. Слышится приглушенный гул голосов. К командующему тянется длинная очередь командиров различных рангов и всех родов войск.

Полковник Маринов с тоской поглядывает то на эту очередь, то на свои кировские часы.

Двое, раскрасневшийся от волнения генерал с общевойсковыми петлицами и бледный полковник с перевязанной головой, пытаются пройти к командующему. Другой полковник, адъютант командующего, телом загораживает дверь кабинета.

- Товарищи командиры! - говорит он хриплым от усталости голосом. Командующий примет вас. Обязательно примет. Только не всех сразу. И не сию минуту. Сейчас у него генерал Гришин.

Дверь распахивается. Выходит генерал Гришин. У него тоже перевязана голова да рука еще на перевязи. Все знают; он один из немногих прорвавшихся из "котла" под Киевом, Шел впереди группы прорыва, разил гитлеровцев из автомата. Кончились патроны, вырвал "шмайссер" из рук сраженного им эсэсовца...

Он издали увидел Маринова.

- А, Илья Григорьевич! Рад приветствовать, - разносится в приемной бас генерала Гришина. - Давненько мы с тобой не виделись, брат!..

Да, давненько! В Генштабе тогда Гришин смело защищал Маринова от обвинений в переоценке роли обороны и заграждений в будущей войне, которая многим военным рисовалась в весьма облегченном варианте.

Генерал-лейтенант Гришин крепко жмет руку полковнику Маринову.

- Мы ведь с тобой после Мадрида почти и не виделись, - тихо отвечает Маринов старому другу.