Казалось, к 1932 году стало легче дышать, но это было иллюзией.

Наступил страшный период: генеральная чистка, начало которой положили пресловутые показательные процессы по убийству Кирова, а кульминацией стал ежовский террор 1937-38 годов. Пока был жив Горький, имеющий огромный авторитет в партии и народе, сам факт его существования как-то сдерживал этот процесс уничтожения. Не меньшим влиянием пользовался поэт Маяковский, чье творчество образно называли голосом революции. Маяковский застрелился в 1930 году, Горький умер шесть лет спустя. Вскоре после этого Мейерхольд, Мандельштам, Бабель, Пильняк, Клюев, критик Д.С.Мирский, грузинские поэты Яшвили и Табидзе – я упоминаю лишь наиболее известных – были арестованы и приговорены к ссылке или смерти. В 1941 году поэтесса Цветаева, незадолго до этого вернувшаяся из Парижа, покончила с собой. Количество доносов и фальшивых показаний возросло неимоверно. Тем, кто имел несчастье быть арестованным, чаще всего грозила смерть: не помогали ни упорный отказ от предъявленных обвинений, ни смирение и самооговоры.

Сохранились отдельные воспоминания жертв террора. Наиболее достоверно этот – по своим масштабам – первый и (хочется надеяться) последний кровавый период русской истории отразили в своих мемуарах Надежда Мандельштам и Лидия Чуковская, а в поэзии – Ахматова. Картина уничтожения русской интеллигенция представляется мне территорией, подвергнутой бомбардировке: некоторые прекрасные здания еще сохранились, но стоят обнажено и одиноко среди руин и разрушенных улиц.

Война с гитлеровской Германией спасла многих писателей и деятелей других видов искусства от неминуемых репрессий. В тот период они стали выразителями патриотических чувств и настроений. Правда и искренность в какой-то степени вернулись в литературу. В те дни, когда русская нация сплотилась в единой цели победить врага, писатели, выражающие эти настроения, превратились в народных идолов и кумиров.