Авторы, творчество которых до сих пор вовсе не находило одобрения властей и чьи произведения публиковалось крошечными тиражами, стали получать письма с фронта с цитатами их стихов – как политических, так и лирических. Мне рассказывали, что стихи Блока, Брюсова, Соллогуба, Есенина, Цветаевой и Маяковского читали повсеместно, учили наизусть. Их цитировали солдаты, офицеры и даже политкомиссары. Огромное количество писем с фронта получали также Ахматова и Пастернак, находившиеся до этого, образно говоря, в глубоком внутреннем изгнании. Их опубликованные и неопубликованные стихи распространялись в списках. В письмах их просили прислать автограф, спрашивали о подлинности того или иного стихотворения, интересовались их мнением об актуальных проблемах. Все это не могло пройти незамеченным для партийных лидеров.

Значение патриотических мотивов ранее преследуемых писателей было признано официально, положение последних стало более безопасным и стабильным.

В первые послевоенные годы большинство этих литераторов оказалось в неординарной позиции: с одной стороны – прежнее почитание большей части читателей, с другой – признание, уважение и одновременно подозрение со стороны властей. Публичные чтения стихов, поэтические вечера и собрания: все это, казалось, вернулось из времен предреволюционной России. Залы были полны зрителей, которые иногда сами брали слово. Иной раз кто-то подсказывал поэту забытые им строчки – часто из произведений, никогда официально не опубликованных.

Конечно, писатели находили огромную поддержку во всеобщем поклонении.

Они высоко ценили любовь и популярность народа, которым позавидовали бы многие западные литераторы, и которые были возможны только в России – благодаря открытой, хлебосольной и непосредственной русской натуре в противоположность сухому, расчетливому, цивилизованному читателю Запада.