воодушевления и теплого чувства: «Я стоял в нем (алтаре. — В. В) один: передо мною только священник, совершавший Литургию. Диакон,призывавший народ к молению, уже был позади меня, за стенами Гроба. Его голосуже мне слышался в отдалении. Голос же народа и хора, ему ответствовавшего, былеще отдаленнее. Соединенное пение русских поклонников, возглашавших «Господи,помилуй» и прочие гимны церковные, едва доходило до ушей, как бы исходившее изкакой-нибудь другой области. Все это было так чудно! Я не помню, молился ли я.Мне кажется, я только радовался тому, что поместился на месте, так удобном длямоленья и так располагающем молиться. Молиться же собственно я не успел. Такмне кажется. Литургия неслась, мне казалось, так быстро, что самые крылатыемоленья не в силах бы угнаться за нею. Я не успел почти опомниться, какочутился перед Чашей, вынесенной священником из вертепа для приобщенья меня,недостойного…» (из письма В. А. Жуковскому в апреле 1848 года).

Однако в целом паломничество, видимо, не дало тех плодов, на которые Гогольнадеялся, — некоего духовного просветления. «Мое путешествие в Палестину точнобыло совершено мною затем, — писал он тому же Жуковскому в феврале 1850 года, —чтобы узнать лично и как бы узреть собственными глазами, как великачерствость моего сердца. Друг, велика эта черствость! Яудостоился провести ночь у Гроба Спасителя, я удостоился приобщиться от СвятыхТайн, стоявших на самом Гробе вместо алтаря, — и при всем том я не стал лучшим,тогда как все земное должно бы во мне сгореть и остаться одно небесное».

Позднее Гоголь не раз говорил и писал о новой поездке в Иерусалим. ОднаждыН.Н. Сорен, рожденная Смирнова, дочь Александры Осиповны, тогда еще маленькаядевочка, спросила его: «А меня возьмете в Иерусалим?» Гоголь ответил задумчиво:«Я не скоро поеду; мне нужно прежде кончить дело».

В Иерусалиме Гоголю побывать больше не удалось — как не удалось ему и