Этого письма Гоголь, однако, не отправил. Он написал другое, короткое исдержанное, заключив его словами: «Желаю вам от всего сердца спокойствиядушевного, первейшего блага, без которого нельзя действовать и поступатьразумно ни на каком поприще». А П. В. Анненкову, знакомому с письмомБелинского, Гоголь признавался, что оно огорчило его «не столькооскорбительными словами», сколько «чувством ожесточенья вообще».

Среди немногих, безоговорочно принявших книгу, был П. А. Плетнев, которыйназвал ее в письме к Гоголю «началом собственно русской литературы», нооговорил, что она «совершит влияние свое только над избранными». Вряд ли этоустраивало Гоголя, ведь он собирался наставить на путь истинный всю Россию.

Весьма сдержанно отнеслось к книге и духовенство, традиционно невмешивающееся в дела светской литературы. С. Т. Аксаков в письме к сыну Ивану вфеврале 1847 года передал мнение митрополита Московского Филарета, которыйсказал, что «хотя Гоголь во многом заблуждается, но надо радоваться егохристианскому направлению». Архиепископ Иннокентий, которому Гоголь послалэкземпляр «Выбранных мест…», свое отношение к ним высказал в письме к М. П.Погодину: «…скажите, что я благодарен за дружескую память, помню и уважаюего, а люблю по-прежнему, радуюсь перемене с ним, только прошу его непарадировать набожностию: она любит внутреннюю клеть. Впрочем, это не то чтобон молчал. Голос его нужен, для молодежи особенно, но если он будет неумерен,то поднимут на смех, и пользы не будет». Гоголь отвечал преосвященномуИннокентию (в июле 1847 года), что не хотел «парадировать набожностию», то естьвыставлять ее напоказ: «Я хотел чистосердечно показать некоторые опыты надсобой, именно те, где помогла мне религия в исследовании души человека, новышло все это так неловко, так странно, что я не удивляюсь этому вихрюнедоразумения, какой подняла моя книга».