наставлений, или «правил», которыми они должны были руководствоваться вповседневной жизни. Покинув Ниццу в марте 1844 года, он напоминает Л. К.Виельгорской, обращаясь одновременно ко всей семье: «Вы дали мне слово вовсякую горькую и трудную минуту, помолившись внутри себя, сильно и искренноприняться за чтение тех правил, которые я вам оставил, вникая внимательно всмысл всякого слова, потому что всякое слово многозначительно и многого нельзяпонимать вдруг. Исполнили ли вы это обещание? Не пренебрегайте никак этимиправилами, они все истекли из душевного опыта, подтверждены святыми примерами,и потому примите их как повеление Самого Бога».

Эту попытку проповеди можно представить себе как подступы к «Выбраннымместам из переписки с друзьями» — многие идеи будущей книги содержатся в этих«правилах». Гоголь как бы нащупывает новый для себя жанр, приближаясь ктрадиции святоотеческой литературы.

Теперь уже продолжение «Мертвых душ» Гоголь не мыслит без постояннойвнутренней работы над собой. «Сочиненья мои так связаны тесно с духовнымобразованием меня самого и такое мне нужно до того времени вынести внутреннеесильное воспитание душевное, глубокое воспитание, что нельзя и надеяться наскорое появление моих новых сочинений», — писал он II. А. Плетневу в октябре1843 года. А в июле следующего года отвечал Н. М. Языкову на его запрос: «Тыспрашиваешь, пишутся ли «Мертвые души»? Пишутся и не пишутся. <…> Я идувперед — идет и сочинение, я остановился — нейдет и сочинение».

Напряженная внутренняя жизнь отразилась и на внешнем облике Гоголя. П. В.Анненков, встретивший его в 1846 году в Париже, вспоминает: «Гоголь постарел,но приобрел особенного рода красоту, которую нельзя иначе определить, какназвав красотой мыслящего человека. Лицо его побледнело, осунулось; глубокая,томительная работа мысли положила на нем ясную печать истощения и усталости, нообщее выражение его показалось мне как-то светлее и спокойнее прежнего. Этобыло лицо философа».