А виною всему русский язык, через который и пронимает художник чужую душу, не отпускает её, заставляет страдать и веселиться. Полнокровный образный язык – та материя, из которой нельзя скроить модного сюртука и панталоны, но можно возбудить иль исцелить человека, спасти его от погибели. Публицистика, даже самая злободневная, возбуждает, разжигает ум, сознание; добрая же беллетристика действует на духовное, душевное и сердечное, куда чужой острый ум почти не имеет дороги, но припускает глухого раздражения и тупой боли. Всё вроде бы правда, но так безвыходно, мучительно терзает она, ибо нынешний публицист очень редко намечает пути к сопротивлению, не указывает дороги к спасению… Публицистика жжёт и кусает, пока читаешь; порою задохнуться можно от явленной правды. Эту правду обрёл, а опереться на неё нельзя; как ярмо, которое натирает шею, а не скинуть. Надо куда-то бежать, что-то срочно делать, но двери захлопнуты на прочные засовы. Вот сердце-то скрипит от досады и ноет. Хороший роман читается долго и трудно; за один раз куснёшь вроде бы и мало, а жевать можно долго. Это мир в страстях, коими очерк обделён. Не та закваска, не те бродильные дрожжи, значит и не тот хмельной напиток (бражка, пиво, самогон и т.д.).

Но для знания, для затеи, для сердечной полноты, для полнокровной жизни нужны человеку все отрасли творчества, куда скидывается в поисках наш ум и чего страждет душа. Пренебречь хотя бы одним – значит обеднить ум и сквасить душу…

С редактором у меня не раз зачинался разговор о литературе, дескать, запихнули её на задворки за ненадобностью. Куняев же отвечал мне с непонятной обидою: "А зачем романы? Только место занимают… Нам не нужны художественные вещи". Это прозвучало так неожиданно, что меня взял столбняк, и отнялся язык. Мы-то, дураки, ратуем со всех трибун, что главное для писателя – русское слово во всей его полнокровной телесности, но оно, оказывается, лишнее на литературной ниве. А душа-то живёт в слове и словом, им, окормляется, к нему особенно податлива и прилипчива.