К 70-летию со дня рождения Поэта

Если задаться вопросом, какой из традиций русской поэзии: пророческой (условно, "пушкинской") или воинской (условно, "лермонтовской"), – принадлежал Юрий Поликарпович Кузнецов, то ответ на него может показаться простым, однозначным и бесспорным.

Со времён "Атомной сказки" (1968) и вплоть до предсмертного "Поэта и монаха" (2003) Кузнецов, несомненно, пророчествовал. И его пророчества, подобные пророчествам троянской Кассандры, не то чтобы шли вразрез с дежурным оптимизмом официальной "позднесоветской" идеологии, а ещё вернее – мифологии, но наглядно демонстрировали её беспочвенность и несостоятельность. Впрочем, – что здесь было от чувства самосохранения, а что от творческой манеры поэта, сказать уже нелегко, – эта наглядность давалась не напрямую, облекаясь в одежды художественного иносказания, по которым его идейные оппоненты тех времён и пытались "встречать" неудобные для них произведения Кузнецова, который якобы "впал в дикую мистику".

Достаточно вспомнить объявленные почти единогласным критическим хором "творческой неудачей" короткие поэмы второй половины 70-х – начала 80-х годов, в том числе "Змеи на маяке", которая "удостоилась" внимания "самого" Александра Иванова, включившего ссылку на неё в свою "итоговую" пародию на Юрия Кузнецова (не забывайте, это звучало тогда на всю страну в популярных телепередачах типа "Вокруг смеха"):