— Андреевич, — не понимая, ответил я, поскольку собственноручно немало раз писал его рядом с именем, когда торопился заполнить свои бумаги.

— Фу-у-у-ух! — как-то со стоном выдохнул мой собеседник и тут же мешком опустился в кресло. — Фух, Шахтёркин, туды твою мать!.. — демократично произнес он уже более длинную и твердую фразу, промокнув при этом большим измятым платком свой потный и покрасневший лоб. — Ну у тебя и почерк! Ну ты даешь!..

— А что, чего-то напутал? — я уже, кажется, пожалел о том, что вообще полез в это дурацкое дело, связался с ненужным мне, так не любящему руководить и указывать, редакторским постом, и должен переносить теперь не только всякие треволнения, но еще и какие-то в целом малопонятные вещи…

— Та не-е-е, — уже улыбаясь, с облегчением протянул Григорий Петрович. — Сам я напутал: прочитал в твоих закорючках, что вроде ты не Андреевич, а… — он почему-то взглянул на дверь, куда успел выйти помощник, и как-то даже понизил голос. — Не Андреевич, а… Абрамович! Вот тебе, думаю, и Шахтёркин!..

Святая правда — я напрочь не знал, что ему ответить. То есть, конечно, я понял теперь все его метания от моих бумаг ко мне самому и обратно, его бдительные взоры анфас и в профиль на мое курносое обличье, но все же причин для такой нервозности — даже с учетом его краткого заблуждения — я, со своей вчерашней провинциальностью, не видел и близко.

— Ну и что? — искренне спросил я, лишь бы хоть что-то ему ответить.

— Как — что?!. — взяв уже свой обычный, руководящий тон, строго подался он в мою сторону, поправляя рукой седеющую шевелюру. Но потом поспешно добавил: — Нет, ничего, конечно. Ничего, просто гляжу и не могу понять: что-т-то не то, что-т-то не то… Из рабочей вроде семьи, сам был рабочим, армия за плечами — что-т-то не то…

Говоря это, Коршун и вовсе приободрился, крепко пожал мне руку и пожелал удачи на новом поприще. Мы по-доброму попрощались, после чего, насколько я помню, более не общались так коротко, а потом и совсем никогда уже не встречались друг с другом.