Уже в его начале в неспешное повествование — своеобразную вязь монгольских родовых имен — вплавляется рассуждение автора (читай: летописца или сказателя) о течении поколений, несущих в себе характер праотца. Вслед за рассуждением о мудрецах-долгожителях, ведающих будущие судьбы и называемых в народе "оком земли", вырастает мысль, знаковая для всего пространства повествования. Автор вручает нам здесь путеводную нить, которая поведет внимательного читателя сквозь все романное пространство. Говоря о судьбах родов и характерах, в них повторяющихся, он, как бы мимоходом, замечает: "Впрочем, все это важно лишь для избранных, веками, из поколения в поколение с гордостью отстаивающих имя «родовитые». Простым же смертным, челяди или рабам, которым все равно, какие они и каким будет их потомство, подобное внимание к характеру и делам предков ни к чему: их удел личная свобода…".

Какое великолепное, сильное, говорящее о многом противопоставление! Вот так на авансцену повествования выводится одна из генеральных идей романа — о двух человеческих свободах: истинной свободе, ограненной (и тем ограниченной), как драгоценный алмаз, до бриллиантового блеска и красоты законами рода и памятью предков, ответственностью перед соплеменниками и потомками, и свободой низшей, так называемой «личной», — безответственной и бесперспективной для человека, обрекающей его на тлен при жизни и после смерти… Замечу, что пушкинский Алеко, изгнанный из табора, определен старым цыганом как «гордый» человек, что в контексте прочитывается как «пустой», ничем не связанный. То есть попросту несуществующий. Мираж, пустое место. Старик говорит: "Мы дики, нет у нас законов…" Но тут же: "Ты не рожден для дикой доли, Ты для себя лишь хочешь воли…" Какая же адская бездна лежит между «дикой» жизнью и пропастью "личной свободы" человека, желающего жить только для себя! Даже дикая, беззаконная, по определению старого цыгана, жизнь в таборе — есть общественная по своим устоям жизнь.