От Парижа до Рура смеются и говорят: "Шутник. Любитель!", и тогда ему хочется заняться искусством. Ему нравятся старинные предметы. До мелочей рассматривает договоры Версаля, проеденные молью, а потом ищет после всех дневных трудов спокойное развлечение. Наконец-то! Созывает всех своих деток и бьет их розгами. И, пока их бичует, кричит: "Почему ты не зовешься Германией вместо Жанны?!"
Но время идти спать. Он не пользуется обычной подушкой, а плетет паутину из репараций и засыпает, сжимая весело в руках наш мир.
Заметьте, синьор Пуанкаре, если этот портрет не кажется Вам правдоподобным, вина в этом только Ваша. Прошу прощения. Но почему Вы не пришли в знак почтения ко мне, когда я был в Париже?
Чай мне показался горьким. Я не знал, смеяться ли мне или испытывать человеческое чувство жалости. Я был ошеломлен той вульгарной смесью банальностей, которую дипломированный поэт красного коммунизма выплеснул в целях пропаганды. Брик встал еще раз, и бельчонок, оказавшись на свободе, направился, как и его хозяева, к клетке. Там голоса переросли в поток восклицаний. Я услышал снова почти мертвый и гнусавый голос граммофона. Момент тишины. Холод. Когда, наконец, обед подошел к концу, настроение приглашенных поднялось. Я заметил, что мы были так молчаливы, словно присутствовали на похоронах нашей только что завязавшейся дружбы. У Маяковского лицо было красным, и он не говорил ни слова. Моя переводчица смотрела на нас без тени удивления, несколько неловко, немного раздраженно оттого, что замешана в нашей беседе. И тогда у меня появилось желание быть беспощадным до самого конца.