В январе 1945-го загремел в госпиталь, отравился чем-то. Потом приготовили к выписке, даже включили в список на транспорт, на него много нас собирали, да в то утро в друг резко подскочила температура — отменили. А то быть б мне..." — "Уж не на "Густлов" ли вас прочили? — встрепенулся я. "Именно! Как раз под торпеды вашего Маринеско..." — "И фамилию его знаете?" — "Еще бы! И запомнить легко было**, да и приказ нам зачитывали — фюрер тогда траур объявил, как после Сталинграда, назвал вашего героя своим личным врагом. Вот был подводник! Сто экипажей наших субмарин пустил на дно!" — "Еще там было много высших чинов рейха". — "Ну этих не жалко, туда им и дорога, из-за них, сволочей, нас и стравили с вами. И знаете,— добавил "Баварец",— может, не поверите, на наших встречах мы всегда пьем в память о Маринеско. Спросите любого из нас, кто в мире подводник номер один? Ваш Маринеско! Он один навоевал за всех русских союзников. После него наш подводный флот был попросту списан со счетов..." Какой-то ком перехватил мне горло... До чего же глубокий след оставил в истории Александр Иванович! А в моей записной книжке остались лишь три слова о той встрече: "Адольф Тышбайн... Маринеско".

В дни катастрофы "Курска" этот разговор вспомнился, когда я перечитывал выдержки из немецкой прессы в наших демократических СМИ. Создавалось впечатление, что немцы слились в общем натовском хоре, осуждающем "бесполезные потуги России играть роль советской сверхдержавы". Но стоило обратиться к первоисточникам, как всё встало на свои места.

"Ди вохе" охарактеризовала поведение Путина в этой ситуации как "попытку положить конец пьяному хаосу ельцинской эпохи". Известнейший журнал "Шпигель", посвятивший катастрофе не один десяток страниц, не сомневается, что русская субмарина погибла "от сокрушительного удара другого судна", призывает своих читателей не поддаваться запугиванию ядерной катастрофой и признает право русских "поддерживать свой статус морской мировой державы".