- Да, спорт! Спорт, который превратил меня в амфибию, живущую ради того, чтобы плавать, плавать и плавать! Ненавижу! - вырвалось у Джона.

- Какого же черта ты пришел в спорт? - Я готов был накинуться на Джона, он наплевал мне в душу, затоптал самое сокровенное.

- Ты лучше скажи мне: кому нужны эти рекорды, если мы черпаем силы на них из своего будущего, сжигаем безоглядно запасы энергии, отпущенные нам природой на целую жизнь? Все брошено на то, чтобы я сегодня выжал из себя лишнюю секунду и побил тебя, который не может этого сделать. Все миллиграммы пчелиной пыльцы, ценящейся дороже золота, и ничего не стоящая моя собственная кровь, высосанная из жил, законсервированная и влитая мне же перед стартом, я уже не говорю об анаболиках, стероидах и прочих последних "достижениях" - все создано, чтобы помочь мне... убивать самого себя!

Я не узнавал Крэнстона. Глаза его горели, красные блики от огня в камине превратили его лицо в зловещую маску.

- Джонни, - попытался я успокоить его. Джонни, ты утрируешь. Ведь это зависит от человека - к допингам прибегают лишь слабые личности. Тренеров же, идущих на преступление, - иначе это не назовешь, - я бы предавал всенародному остракизму, ибо они паразитируют на извечном стремлении человека к совершенству.

- Олег, скоро я тебе кое-что расскажу, - пообещал Крэнстон. - Тебе одному. Ты сможешь потрясти мир сенсацией. Но это будет только тогда, когда я выйду из игры... Любопытно будет взглянуть на физиономию Маккинли. Жаль, но я буду уже далеко от него...

- Из какой еще игры? - не понял я.

- Чепуха, - вдруг резко меняя тон, сказал Крэнстон. - Не обращай внимания. Иногда сболтнешь сгоряча, а потом самому стыдно становится...

К себе, на Холм, я ехать не захотел, мы подкатили прямо к бассейну и, выходя из машины, нос к носу столкнулись с Доном Маккинли. На нем как влитой сидел новенький, с иголочки, светло-серый костюм. Я не видел его глаз - они были надежно скрыты за дымчатыми стеклами очков, - но готов был биться об заклад, что Маккинли пристально изучает меня, словно хочет заглянуть в самую душу. Но вот он приветливо осклабился, протянул руку (на пальцах вспыхнули два золотых перстня) и сказал мягко, шутливо: