- Уговор! Приходи к восьми в Центр де Жарден. Я засяду в баре. А пока потружусь на Франс Пресс, которое столь благосклонно откомандировало меня сюда...

Я забросил за плечо злополучную сумку и направился в бассейн.

Выход из пресс-центра вел прямо на трибуну, и больше не обыскивали. Лишь миловидная девушка в малиновом форменном костюме мельком взглянула на мое удостоверение личности, "ладанку", как мы их называли, висевшую на груди, где было напечатано: "Олег Романько. СССР. Журналист".

Сердце предательски сжалось.

Бассейн плескался легкими волнами, а крыша над ним напоминала перевернутую вверх дном ладью. Вода была голубая, а стеклянная стена за вышкой сияла ослепительным июльским солнцем. Под потолком светились гроздья прожекторов, суетились на подвесном мостике телеоператоры.

Я выбрал место поближе к старту, поднял шторку и включил телевизор. По первой программе рекламировали пиво "Молсон": немолодой остроносый мужчина с завидным наслаждением макал густые усы в белую пену. По другой программе показывали фильм из жизни ковбоев, и я щелкнул снова. Аппарат вплотную приблизил ко мне пловцов.

На экране Маккинли. Он совсем не изменился с тех пор, как я его видел несколько лет назад. Даже, кажется, в той самой - в красную с голубым клетку - рубашке. Глаза прячутся за темными стеклами очков, сухие губы плотно сжаты, а голова повернута вправо и чуть наклонена вниз. Проследив за его взглядом, я увидел Крэнстона.

Мне нравилось наблюдать, как Джон Крэнстон плывет. Он лежал на воде высоко и плоско, словно кости у него, как у птицы, наполнены воздухом, а руки взлетали и падали, взлетали и падали, и можно было разглядеть, как между пальцами завихрялись белые бурунчики; и потому, что он греб без остановки, без паузы, все тело его было обвито длинными пенящимися струями. Если долго смотреть, могло почудиться, будто у него в пальцах скрыты крошечные реактивные двигатели. Я никогда не видел, чтоб он уставал. Иногда, после очередного скоростного броска, когда он касался стенки и повисал на пенопластовой дорожке, на лице его появлялась непроизвольная гримаса боли, выдававшая смертельную усталость мышц. Но Крэнстон тут же спохватывался, наверное, стыдясь этой гримасы, искажавшей его чуть продолговатое мужественное лицо, раньше срока махал рукой Маккинли и снова бросался в воду.