У встретившейся женщины мы спросили, можно ли проехать дальше в Рыльское. Она сказала, что нет, надо вернуться и ехать через Михайловское, через совхоз по лесу, по-над правым берегом Непрядвы. Совхоз жив?! Оказывается, да! Я не удержался, спросил, есть ли еще в Рыльском мои однофамильцы (раньше-то их полдеревни было). "Бушины? Есть, есть..."

     Мы проехали весь путь, указанный нам, и уперлись в брод Непрядвы между Ростовом и Рыльским. Что делать? Вокруг — ни души. Кто поможет, если завязнем? Юрий Владимирович закатал свои профессорские штаны и пошел измерить брод. Какая радость, только по щиколотку. Сказалась летняя сушь. Андрей дал газу, и машина выскочила на левый рыльский берег. Тут нам опять встретилась женщина. Она не местная, из Москвы, купила здесь дом. Опять я не удержался и опять услышал такой же ответ об однофамильцах.

     Итак, "Вот моя деревня, вот мой дом родной..." Дома деда я не нашел и даже не мог точно определить место, где он стоял. Пустырь... А ведь ещё до войны была в деревне и больница с родильным отделением, где родились три моих двоюродных сестры, и школа-десятилетка, которую окончили мои сестры Клава и Тоня, живущие ныне в Минске. Есть только церковь да магазинчик-забегаловка с алкоголем сомнительного качества.

     Уже потом я прочитал в "Советской России" письмо, которое привел в своей статье мой давний друг Александр Васильевич Огнёв, замечательный писатель, фронтовик, командир пулемётной роты, живущий в Твери. Сестра Тоня писала ему в марте этого года из тверской деревни Ермолино, где была когда-то сотня домов: "Осталось совсем мало людей.