И все-таки никогда еще Лондону не удавалось вылепить столь яркий и непростой характер, как Ларсен в первых главах книги. Всем строем своей философии и всеми своими поступками он старается разрушить тот ореол святости и неприкосновенности, каким в сознании прекраснодушных интеллигентов вроде Хэмфри увенчано понятие "человеческая жизнь". С его точки зрения, "жизнь - это просто торжествующее свинство", и Ларсен умеет находить аргументы в поддержку своей идеи. Сила этих аргументов в том, что понятие "жизнь" для Ларсена обладает не отвлеченным, а реальным, практическим содержанием. Жизнь - это изнурительная борьба за кусок хлеба, безработица, трущобы, бесправие, полицейская дубинка, эпидемии, косящие бедняков сотнями тысяч. Можно ли после этого утверждать, что она священна? Не точнее ли ее назвать самой дешевой из всех дешевых вещей? Что из того, что погибнут десять, сто, пятьсот человек? "Бесчисленные новые жизни ждут своего рождения". И все опять пойдет своим чередом. Вечность? Но это же просто "вечность свинства".

В этой по-своему стройной цепи рассуждений несостоятельна "только" сама исходная посылка: Ларсен отождествляет понятие "жизнь" с понятием "буржуазная цивилизация", и после этого ему не так уж трудно доказать порочность "жизни". Аргументированно спорить с "волком" мог бы только человек, вооруженный пониманием исторической природы общественных отношений; у Хэмфри его нет, и он вынужден во всех спорах повторять одно и то же: ценность жизни в ней самой, и она не терпит насилия над собой. Аргумент бесспорный, но слишком абстрактный; Хэмфри непросто отражать все новые и новые доводы Ларсена, и он с ужасом замечает, что убийственная логика Ларсена способна поработить и его.