— Я послала тебе несколько эсэмэсок, чтобы ты забрал Софию у Лоренца и Тордис, — сказала Козима, снимая плащ. Она выглядела смертельно уставшей и раздраженной, но Боденштайн не чувствовал себя виноватым.

— Я не получал никаких эсэмэсок.

София заплакала и стала вырываться у него из рук.

— Потому что твой мобильник был выключен! — резко произнесла Козима. — Ты же еще месяц назад знал, что мне сегодня нужно в Музей киноискусства на открытие фотовыставки, посвященной Новой Гвинее. Ты же обещал сегодня прийти пораньше и посидеть с Софией. Поэтому когда ты — как всегда! — не явился и не ответил на мои эсэмэски, я попросила Лоренца забрать Софию к себе.

Боденштайн с ужасом вспомнил, что и в самом деле обещал Козиме пораньше вернуться домой. Оттого что он совершенно забыл об этом, он разозлился еще больше.

— У нее уже памперс лопается! — сказал он и слегка отстранил от себя ребенка. — Кстати, собака сделала в прихожей кучу и еще лужу в придачу! Ты же могла ее хотя бы просто выпустить, когда уходила. А еще тебе неплохо было бы как-нибудь при случае купить каких-нибудь продуктов, чтобы я после долгого рабочего дня мог найти в холодильнике хоть что-нибудь съедобное…

Козима не ответила. Она смерила его таким взглядом из-под приподнятых бровей, что он почувствовал себя безответственным мерзавцем, отчего пришел в ярость. Она взяла у него из рук плачущего ребенка и пошла наверх, чтобы помыть и уложить его спать. Боденштайн в нерешительности потоптался на месте. В нем отчаянно боролись гордость и благоразумие. В конце концов победило последнее. Тяжело вздохнув, он достал из шкафа вазу, налил в нее воды и поставил цветы. Потом принес из кладовки ведро и рулон «клинекса» и принялся устранять следы несанкционированной собачьей жизнедеятельности. Ссориться с Козимой ему хотелось меньше всего.