Подходит Селиванов.

- Да... Про то, как мы форсировали реки, уже и песни и поэмы написаны, - говорит он. - А кто напишет про то, как мы эту грязь проклятую форсируем? Напиши хоть ты, Федор Петрович!

- Таланта нет... - вздыхает Автономов.

А мимо идут и идут бойцы...

...Сумерки. Останки сожженного села. Остовы печей. Трубы. Пепелище.

Батальон остановился на ночь. Сгрудился около единственного уцелевшего дома.

Море грязи вокруг. Ни лечь, ни сесть...

Солдаты отдыхают стоя, прижавшись спинами к стенам дома.

Они облепили весь дом, со всех четырех сторон.

Стоя дремлют...

Падает дождь.

В хате у очага греется дежурная рота.

Тесно.

Бойцы стоят вполоборота к огню, чтоб всем достался "паек тепла".

Обеих рук к огню не протянешь - тесно, и каждый держит над огнем одну правую руку.

- Словно присягают над огнем, - говорит Автономов.

...И снова дороги... Грязь... Наступление...

Сожженные села...

Обугленная земля...

Пустынная степь...

Хмуро шагает Дорошенко. Рядом с ним его ординарец, веселый украинец Савка Панченко.

- Все чисто сжег неприятель... - говорит Савка. - От какая история, товарищ капитан!.. Чисто пустыня...

Молчит Дорошенко...

- Ничего! - говорит Савка. - В Берлин придем! - он улыбается и косится на капитана.

Не улыбается Дорошенко.

Он теперь никогда не улыбается.

...Он стоит в хате у большой карты Европы и мрачно смотрит на нее. Словно меряет взглядом путь от Кривого Рога до Берлина.

- Далеко? - усмехаясь, спрашивает Автономов.

- Ничего!

Савка сидит на подоконнике, подбирает на баяне музыку к новой фронтовой частушке.

Мы в степях Кривого Рога