Крохотная фабула Софьи Петровны (дальней родственницы Акакия Акакиевича) протоколирует постыдную трагедию бессчетных миллионов: под тяжестью торжествующего абсурда хрустит бедный здравый смысл, - и совесть, как моллюск в раздавленной ракушке, гаснет, - и человек прилепляется к большинству, благонадежный предатель.
Дотянувшись до печатного станка, повесть Лидии Чуковской закрыла, так сказать, советскую литературу.
А Корней Чуковский был этой литературы основоположник и патриарх, незапятнанный долгожитель, живой пример: вот, и при социализме порядочный человек может выйти в классики. Только надо жить долго, работать не покладая рук и не обращать внимания на главное.
Одна читательница ему сказала: вот вы всё пишете, как плохо мы говорим; хоть бы кто написал, как плохо мы живем.
Но еще неизвестно, что важней. Книги Корнея Чуковского "Живой как жизнь", "От двух до пяти", "Высокое искусство", не говоря уже о мемуарной прозе, оставляя в стороне научную, - скрасили жизнь нескольким поколениям интеллигентов. (А его эссеистика 1910-1920-х существовала словно за границей, вроде куоккальской дачи - заброшенная, нежилая, разграбленная владельцами советских диссертаций.)
Не то чтобы образованщина (термин Солженицына) поголовно увлекалась проблемами практической стилистики либо, скажем, теорией художественного перевода. Сочинения Чуковского были для бедных самоучителями хорошего вкуса. Они развивали, в сущности, одну и ту же идею, идею "Мойдодыра": опрятность (в частности, словесная; к примеру - профилактика канцелярита) - она и есть победа над Злом.
"Думаю, что в стране, где еще так недавно про всякого чистящего зубы говорили: "гы, гы, видать, что жид!" эта тенденция стоит всех остальных", написал (конечно, не напечатал) Корней Иванович году так в двадцать девятом.