Это и был пафос его литературы: спасти что осталось от культурных привычек; санитарно-гигиенический гуманизм.

Лет двадцать ушло у начальства на то, чтобы согласовать этот факультатив с официальным курсом прививаемых добродетелей (прежде всего - бдительность, но также умеренность и аккуратность).

И к началу 1960-х Корней Чуковский был оценен по заслугам: рекордные тиражи, нимб добродетельного мудреца, нежная любовь читателей, ордена и лавры.

А Лидия Чуковская в легальной словесности существовала незаметно: скромные книжки с неповоротливыми названиями, как бы научные. Она ими не гордилась - и если бы кто посмел сказать, что, например, про Герцена она написала не слабей, чем ее отец про Некрасова (подразумеваю не статьи 1920-х годов, а увенчанный Ленинской премией труд "Мастерство Некрасова"), - она испепелила бы такого человека. Правда, ее отец не скупился как раз на подобные похвалы, но тут - и только тут - она ему не доверяла.

Она-то знала (впрочем, и он видел), что в ее "надводных" сочинениях нет души, одна точность, да и та - в нестерпимых пределах дозволенного. Так и говорила: не все ли равно, о чем писать, если нельзя - про что хочется. Какая разница - хорошо или плохо написано то, что не нужно.

Бывали у нее часы и дни, когда воображался текст, по-настоящему необходимый. Эти видения прозы как правды, эти погружения описаны в повести "Спуск под воду" (начата в 1949, напечатана в 1989): жизнь глазами Уленшпигеля, мир горя и мести.

Верней, под девизом из Герцена: проклятье вам! - проклятье и, если возможно, месть.

Вплоть до самого Тридцать Седьмого она принимала реальность как настоящую жизнь, в которой вполне возможны увлекательная работа, счастливая любовь и верная дружба. Но с увлекательной работы ее прогнали, друзей уволокли в тюрьму, причем любимого человека - навсегда. И ей осталась только верность.

Загляните в письмо от 12.10.38, где о фильме "Профессор Мамлок". Вас поразит, как ожесточилась эта молодая женщина - до какой степени отрешилась от иллюзий.