“Надо взяться”, — говорил он.

И ничего не писал. Скупал книги, слушал радио, торчал у телевизора, на следующий день в конторе сочно и толково комментировал и ехидно повторял рулады “проходимцев демократии” и… ничего не писал.

……………………………………………………………………………………………………..

— Ну напиши, — умолял я тоже не раз по телефону московского златоуста, дамского угодника, застольного гостя, — напиши про встречи. И того ты знал, и с тем часто обедал, а с тем рядом жил, тот тебе письма писал. А парижская переписка? Напиши-и. Ну напиши, как у тебя книги воровали эмигрантские. Первую строчку дарю: “Как много у меня пропало чудесных редких книг!”. А что говорил Твардовский на последнем заседании редсовета по случаю выхода 9-го тома Бунина? Уже не помнишь? Да ещё недавно, ну, лет десять назад, ты цитировал Твардовского: эх, запишу как-нибудь. Дай мне слово, что напишешь, а мы в журнале напечатаем. Договорились? А дочь Куприна, а Л. Любимов… А в Париже ты заходил к сестре Иоанна Сан-Францисского — З. Шаховской, ну я тебя прошу, ну напиши, что ли!

— Я уже начал писать. — И ничего не пишет.

— Напиши побольше про бабушку свою двоеданку, — прошу в гостинице в Москве своего сибирского друга, — про деревню, но с вековой колокольни, про то, как сибиряки жили, никто ж ничего не знает… Леса, снега, холод, одиночество, “лёгкий бег саней…”. Ну, сам знаешь! Буду первым благодарным читателем и дам тебе Таманскую премию (ещё не учреждали). Ты с матушкой сидишь в деревенском доме своём, с Люсей, и спрашиваешь о чём-то. Это начало.

— Да деревня умирает… Уже казах стоит на въезде (ты видел) и требует плату за переправу по мосту.