Это меня и спасло: осколок мины покорёжил крышку термоса, но до шеи не достал. Другие осколки посёкли котелки с кашей… Когда, уже по траншее, принёс завтрак, экипаж удивлялся: “Ну, ты в рубашке родился!” — “Соображать, — говорю, — надо! Не теряться! И не грешить!”. “И читать бабушкину молитву “Отче наш”, — добавил про себя.

А потом, выплёвывая мелкие осколки, что попадались в каше, понарошку ругались… А у меня только шея болела, обожжённая кипятком щей. Такие действия в разряд похвальных не входили: вот если бы это было в сражении, тогда — другое дело!.. Когда закончились бои по расширению плацдарма, мы стали отсыпаться: и за прошедший недосып, и про запас на будущее, благо под танком у нас был рай — даже копанка с колодезной водой была в углу под десантным люком в днище. А сидели мы на соломе, накрытой танковым брезентом, а танк был замаскирован снопами под копну.

Потом играли в карты, в “дурака”, “травили байки”. Заряжающий Иван Павлович рассказал, как он в учебном полку пристроился сапожником и уже думал, что отвоевался. Но хозяйка квартиры, в которой он сапожничал, так его “заездила”, что пришлось на фронт проситься! Механик-водитель Игорь, с десятилетним образованием, попал в офицерское училище. А это означало, что после войны всю жизнь по гарнизонам скитаться. Друзья посоветовали “дать ротному по морде”: трибунала не будет, а из училища отчислят. Так он и сделал! Так и получилось: из училища отчислили в учебный полк, а оттуда — на фронт!..

Потом нашу бригаду с передовой отвели в тыл, в лесок, куда долетали снаряды и мины, но пули не долетали, и можно было ходить во весь рост. Мы отрыли окоп для танка, загнали туда и замаскировали свою боевую машину, а рядом вырыли землянку с печуркой и с крышей в три наката…