- Ну, нянюшка, ну, милая! Уймись! Слезами горю не поможешь! - Он гладил ее по спине, но старушка от его ласковых слов и уговоров плакала еще сильнее.

Александр, продолжая обнимать свою старую няньку, перевел взгляд на парня, который в двух шагах от него переминался с ноги на ногу, от холодной росы они покраснели, точно гусиные лапы.

- Федотка, я тебя не узнал. - Гость усмехнулся. - Ишь вымахал, выше меня на голову небось?

- Да я, что я? - смутился тот. - В городе оно знамо как... Не разъешься! А у нас сметана да сало. И молока - хоть купайся в ем!

- Где отец? - спросил Александр.

- А где ж ему быть, извергу? - Нянька отстранилась от любимца. Глаза ее, не просохшие от слез, гневно сверкнули. - В покоях своих, сатана! Тьфу на него! - Она сердито сплюнула и перекрестилась. - Таперича ему белый свет в копейку, а то бы с самого утра криков было да ругани!

- Он что, еще не встал? - удивился Александр. - Занемог, что ли, с похмелья?

- Какое похмелье? - замахала руками нянька. - Удар его хватил. Вот уж три недели лежит в постели как колода.

Под себя ходит. Язык совсем отнялся. Мычит только, как тот телок по весне.

- Удар? - удивился Александр. - Он же никогда не болел?

- А ты попей столько, - покачала головой нянька, - он, почитай, не просыхал, как маменьку похоронили!

- А эта.., где? - сквозь зубы процедил молодой человек, и глаза его полыхнули ненавистью.

- Злыдня, что ли? Мамзелька? - справилась нянька. - Так сбегла. В ту же ночь и сбегла, как Родиону Георгиевича удар хватил.

- Сбежала, значит? - Лицо Александра перекосилось. - Она знала, что я еду?

- Нет, ей-богу! - старуха перекрестилась. - Как велел, батюшка, никому не сказывали! Ни барину, ни мамзельке... Только... - Она виновато посмотрела на своего воспитанника. - Только злыдня эта все золото и каменья маменькины прихватила, да двадцать тысяч рублей, да процентные бумаги, что в несгораемом шкафу хранились. Мамзелька его ключом открыла, что Родиона Георгиевич на гайтане таскали.