«Там, на шахте угольной, — как поется в песне, — паренька приметили…» Вскоре назначили — шутка ли! — помощником механика.

Поработать, правда, довелось недолго, всего до середины сорок второго года.

Тяжелое то было время. Фашисты рвались в глубь Советского Союза. И хотя у него, как у шахтера, была бронь, Варлам наотрез отказался от этой льготы. Еще дед говорил: «Кто не служил в армии, тот не мужчина». А тут Родина в опасности, он же, молодой и здоровый, — в глубоком тылу.

И вот наступил столь памятный день отъезда из родного дома. Мама сварила свое коронное блюдо — бозбаши (вряд ли кто-нибудь сможет вкуснее ее приготовить этот суп из жирной баранины со всевозможными специями), испекла пирог с сыром, чурек.

Усевшись за стол рядом с Варламом, прижалась поблекшим лицом к его плечу, тихо сказала:

— Ешь, родной, ешь!

Мама держалась молодцом, но, начав укладывать нехитрые пожитки в фибровый чемоданчик, не выдержала, заплакала.

— Не дожил отец! Не дожил… Одной приходится провожать тебя на фронт!

Отчетливо, точно это было вчера, помнит он прощание у желтого двухэтажного здания вокзала. Помнит, как мама, обняв его, прошептала: «Сынок… Родненький мой…» — и умолкла, глотая слезы, не в силах вымолвить больше ни слова.

Натужно запыхтел окутанный клубами пара паровоз, протяжный гудок — и поезд тронулся с места. Станционные постройки медленно поплыли назад. На перроне, среди множества провожавших, прижав руки к груди, стояла мама. Волосы выбились из-под шарфа, но она, жадно всматриваясь в окна вагона, ничего не замечала. Только бы увидеть, хоть еще один раз увидеть своего Варлама.

А он уже не принадлежал ни матери, ни друзьям. Шахта, родная Ахалдаба, все близкое и дорогое оставалось где-то далеко-далеко позади.